«Есть суровые онтологические законы, такие же суровые, как и физические»

«Есть суровые онтологические законы, такие же суровые, как и физические»

   Не смог и не захотел удержаться от длинной выдержки из «Бесед…», и не только из-за фразы в заголовке, хотя из-за неё в первую очередь. Цитировать Мамардашвили почти бессмысленно, поскольку для полного и точного понимания отдельных предложений или абзацев в его текстах необходимо прочитать всё, что до и после. Мои попытки его цитирования — это попытки подтолкнуть к такому чтению и заметки лично для себя. Заглавную фразу я уже цитировал, теперь попробовал дать большой кусок (кон)текста в отдельном посте блога.

   Мераб Мамардашвили. Беседы о мышлении, 2015. С. 748-751, 754. (Мамардашвили М.К. Беседы о мышлении. — М.: Фонд Мераба Мамардашвили, 2015.)

   «Хотя человек, как я сказал, — моральное существо, то есть безосновное существо, он не шибко умён, и, будучи не шибко умён, он ищет всегда как раз оснований, имея в виду под основаниями некоторые сами собой действующие механизмы, которые можно было бы иметь и передоверить им воспроизводство и человеческой жизни, и человеческого существования, и самого человека, и он всегда, скажем, рождает всякие утопии и фантазии.

   Я не буду говорить о социальных утопиях, ограничусь технической утопией: например, ученые, в том числе биохимически или медицински ориентированные, всегда хотели спасти человечество. (…)

   Скажем, классическая утопия, которую можно встретить особенно в английской литературе (её можно встретить в романах): учёный изобретает такое лекарство, которое, будучи дано человеку, создавало бы в нём своим собственным действием состояние благоволения, благорасположения к другим — к миру, к животным, к другим людям. Своего рода очень подкупающая идея — действительно, почему нет [такого лекарства]? Ведь под благоволением мы имеем в виду просто хорошее, благое состояние человека, а в хорошем состоянии он хорошо относится и к другим. Почему, собственно, оно не может быть создано? Дело в том, что это невозможно, так же как невозможен вечный двигатель. Есть суровые онтологические законы, такие же суровые, как и физические. Как известно, Эйнштейн ведь искал принцип, подобный второму принципу термодинамики — запрету вечного двигателя. В онтологии мы имеем то же самое. Дело в том, что то, что производилось бы в человеке действием лекарства, не существовало бы, потому что не имело бы для человека ровным счётом никакого смысла, поскольку смысл может иметь (в силу того, что я говорил до этого) только то, что — на себе, через себя и собой. Нечто, завоёванное без хрупкого человеческого усилия, постоянно возобновляемого в своей концентрации и предельном напряжении, не имело бы смысла и тем самым вообще не входило бы в сферу человеческого существования, — а мы именно о нём говорим, когда говорим о благорасположении, благоволении к другим людям и так далее. Онтологическое устройство мира и человека категорически исключает такого рода возможность, которая рисуется в медицинских утопиях.

   То же самое, что я сказал о медицинских утопиях, с другой терминологической вариацией применимо и к социальным утопиям, к социальным построениям; но дело в том, что поле нашего мышления и культурное поле наполнены подобными построениями, куда бы мы ни двинулись. Если нам повезёт, мы, допустим, не столкнёмся с такого рода завершёнными построениями, но обязательно столкнёмся как минимум с обломками таких построений, а с обломками иногда ещё хуже иметь дело, чем со стоящими на ногах построениями. Это мусор, заполняющий наше культурное, этическое и политическое сознание, и, вместо того чтобы оперировать терминами и понятиями, мы оперируем именно обломками, усеивающими поле нашего сознания. Очевидно, то, что скрыто под обломками, и то, что должно всё время возрождаться, есть некий внекультурный, или акультурный, элемент. Раньше я назвал его онтологическим, вненатуральным, или ненатуральным, теперь, беря другой материал или переводя разговор на другой уровень, я назову его «акультурный элемент».

   Чтобы пояснить на уровне доступных нам переживаний то, что я говорю, представьте себе: что могло родиться из состояния хронической гражданской войны, которая когда-то заменила нам гражданское состояние, что могло родиться из этого хронического состояния, породившего столько крови и грязи, какая жизнь могла родиться для нас? Мы заляпаны этой кровью и грязью, в каком бы году мы ни родились. Жизнь всё время сама себя воспроизводит, её нельзя убить окончательно, она снова самозарождается и воспроизводит или тяготеет воспроизвести себя, но она снова погибнет, если она будет воспроизводить себя в уже существующих культурных схемах. Если попытка воспроизвести себя, реализовать себя как живое, то есть живое, которое должно узнавать себя живым в том, что оно делает и испытывает (а это очень чёткий критерий — чувствовать себя живым в своих мыслях, чувствовать себя живым в поступках, чувствовать себя живым в поведении и так далее) пойдёт по уже проложенным культурным тропам, то снова будет воспроизводиться то же самое состояние гражданской войны. Очевидно, жизнь, в том числе, и прежде всего, жизнь сознания, может воспроизводиться, не погибая тут же снова, только через обновление, или создание заново, некоей институализации мысли как некоего акультурного, или всекультурного, или поверхкультурного, элемента — элемента построения нашего сознания, в том числе и культурного (какое получится). Культура ведь тоже потом, тоже нечто, что — после некоторого события, так же как и причина думать, что нечто видимое на фотопластинке есть атомный распад.

   Тогда, возвращаясь к событию, очертим то, о чём я говорил, с другой стороны, и, может быть, с этой новой стороны будет яснее видно, что я называю вненатуральным, или ненатуральным, или акультурным, или онтологическим, элементом, который я могу называть и бытием, и мышлением. То есть всё то, что я описываю, когда говорю «сам», «само», можно одинаково называть как бытием, так и мышлением, поскольку ясно, что термин «мышление» здесь употребляется не в смысле психической функции, а в каком-то другом смысле. И это нужно очень чётко помнить, когда мы употребляем знаменитую формулу тождества бытия и мышления, — она ведь не имеет в виду отождествление бытия и мышления, знаемого нами как психическая функция, или как функция нашего мозга, или функция нашего сознания — в таком виде это было бы абсурдное и непонятное утверждение. …

   …это просто формулирование жесткости самой мысли, мысли как таковой, и жесткости, неумолимости законов онтологии и самости. То есть «да погибнет мир, но свершится справедливость» означает очень простую вещь: во-первых, что реальный мир не есть мир, который мы удерживаем как мир ради нашего удобства, потому что не готовы расстаться сами с собой… (…)»

Просмотров: 14

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.